(no subject)

научили всегда делать вид, что держу удар,
но не сказали, как выставлять защиту,
жить с переломами сердца – тоже, наверно, дар,
нейронными нитками шитый

Три мгновения весны

***
После программы «Время» вместе чаевничала семья:
Папа, Мама, Кошка, Макс Отто фон Штирлиц да я.
Черно-белый «Рекорд» волновался, рябил, шумел.
По-другому он не умел.
Папа курил у печки. Мама довязывала носок.
Кошка глядела на спицы. Закипал березовый сок
за нашим окном и в прифронтовом лесу.
Штирлиц спал безмятежно. Мне верилось – всех спасут.
Сердце сжималось сладко, как от сгущенного молока…
И время не замечало нас.
Свысока.
***
Остро пахнут мгновенья весны отсыревшим порохом,
раньше пахли берёзовым соком, теперь - за сорок нам,
тем, кому первой детской любовью был Штирлиц-Тихонов.
Раньше время посвистывало шутя, теперь как-то грозно тикает.
Ждал полжизни мгновения - этого? - что ж, смотри.
В детстве лучше всегда. И оно до сих пор звенит глубоко внутри,
под большими снегами, как водится. В птичьей груди его
не умолкает музыка Таривердиева.
***
Нет, у кошки, у собачки –
не боли,
улетай скорей подальше
от Земли,
из когтей своих добычу
отпусти,
сизым облаком лети
античастиц
к неизвестным, небывалым
берегам,
антиснегом на краю
останься там,
где в туманности Ракитовый Кусток
спит волчок небесный с огненным хвостом.

***

Давным-давно, когда сугробы были до неба,

я любила пышные хрустящие пирожки

из муки высочайшего сорта

с обжигающей солнечной начинкой,

прямо из снежной печки, с морозного пылу-жару.

Collapse )

***

все дороги ведут и доводят, куда б ни шёл.
чёрт-те чем мой заплечный слева набит мешок.
отдалённости-неизвестности боль и страх.
всё повторяется, я повторяюсь, сестра.

истончен повторением мир, до беды истощен.
время щелкает пальцами, нервно ведет отсчет.
расползается ткань бытия по ранимым швам.
к дому – моя дорожка, куда б ни шла.

капиллярен ее узор, жизнетворен круг.
там, где сердце – дом, говорят. мой сизифов труд –
возвращаться туда, откуда уйти нельзя.
не дотянуть до высокого слова «стезя».

это просто земля, до планеты разросшийся клин.
в каждом – свой, но как ни крути – один.
уходя, толщиной в два метра закроешь дверь.
а пока – выбирать из других неотложных мер.

выбираться. в заплечном справа – ручной фонарь
да аптечка. неверующий фома,
жду чудес. и – откладываю на потом.
не о том молчу с тобой, не о том.

ну, дык ёлы-палы, здравствуй, поговорим?
как закат сегодня неповторим.
что в оттенках-деталях есть свой резон.
остро пахнет гвоздиками горизонт.

музыка

идешь сам по себе, никого не трогаешь, а в наушниках – напротив – трогательное, предположим, янн-тьерсеновское, и в какой-то момент замечаешь: что-то пошло не так все вокруг начинает жить в созвучии с этой мелодией, в ее ритме, тональности, легенде – люди, дома, облака, пространство и время, потрепанный девятью жизнями дворовый кот, побирающиеся у подъездов «птицы мира», деревья и ветер, то ли треплющие друг другу нервы,то ли треплющиеся о том, о сем, ветер, между тем, срывается и несет всякую чепуху, но красиво, как в кино – полиэтиленовый мусор, и сам ты - нелепый и мимолетный - под музыку несешь себя иначе, втянув живот, вытянув шею тоже в созвучии, и понимаешь (конечно, знал, но забыл), что мир полон гармонии, и что ты, пожалуй (хоть и полон... обратного), зачем-нибудь здесь нужен, быть может, для полноты картины

последний

В печке не пляшет, а старчески шамкает.
Слышишь, не дышит кромешная стынь.
Нет ни принцесс, ни драконов, ни замков тут –
остовы чудищ, а, может, кусты.
Шепчут шаги невесомые чуткие
на чердаке – домовой стережет
наше сокровище позднее, шутка ли,
счастье на старость. Месит снежок
тощая тень под худыми окошками,
чтобы волчок тебя в лес не унес.
Слышишь, из ковшика звездными крошками
запорошило медведице нос.
Глухо крест- накрест зашиты окрестности.
Не прошмыгнет ни одна из дорог.
Много легло здесь, умаявшись, без вести.
Ты постарайся выспаться впрок.
Спи и не слушай, как сердце колотится.
Будет бессонница – крестная мать.
Доля студеней водицы колодезной –
мертвой деревне глаза закрывать.

Камушек

Из драгоценностей у бабушки были радио и сундук.
Трудно сказать, где водилось больше историй. Но примерно тысячу и одну возносило из сундука цветастое море.
Оно разливалось лужицами платков, покрывало весь дом лоскутными волнами.
Подушки, набитые пухом северных облаков, плыли как нильсовы гуси, и олелукойными снами цветными кружился тряпичный мир…
А глубоко на дне таился подводный камень.
Отчего-то холодно было рядом с ним. И страшно. Бабушка говорила, что страх – от лукавого. И мне представлялось горе луковое внутри, оно спит, свесив уши, и подобравшись в узел. Чтоб не облиться слезами, не трогай и не смотри.
Еще говорила бабушка – нет того узелка туже. Но время придет – развяжется сам, легко. Когда это будет – ведает Царь небесный.
И лежавший у ног ее черный кот щурил глаз и заводил свою песню.

белый шум

а на том берегу белый шум

Белый Бим

желтый дом

для сошедших с небес на покой

без сумы

без ума

я на этом почти не дышу

перед ним

подо льдом

белый свет замерзает рекой

до весны

до весла

а весной по воде черный дым

талый след

утлый челн

я пытаюсь расслышать твой путь

чернотал

да туман

белый свет обернется седым

он ослеп

истончен

и на ощупь течет словно ртуть

от тепла

дотемна

рвется болью в ушах тонкий мир

и по черному

белым

шумит

***

и в какой-то момент колея превратилась в окоп.
и теперь - сам в себе окопавшийся враг.
на губах - терракотовое молоко
пересохло, и все, что легко наврал,
тянет вниз, в овражью сырую пасть,
как по маслу, глину взбивая в кровь,
не сбежать, в обнимку с неволей спать,
укрываться снежным её ковром,
на двоих транжиря тепла запас
и с овчинку небо на вес драгметаллруна,
спорить, кто в рядовом этом теле кого не спас,
кто из нас - бессердечная сторона,
чьи приказы, и чей без костей язык
был захвачен, и доводил, и в ком
кровь, вобравшая градус чужой лозы,
говорит раздвоенным языком.
тень дракона находит на день сурка,
ум за разум, и мир не берет мирок.
моет руку мою врага моего рука.
он, как я, в колее своей одинок.
скорпионским ядом травится, ржавым льдом
под коготком увязшим - сиди и пой,
что долговая яма и есть твой дом.
и вроде бы глупо верить, что Бог с тобой